Menu
Login
  •  
  •  

Выставка работ художника Валерия Харитонова

"Имя русского художника Валерия Харитонова дарит ощущение радости, по-гречески. Это ощущение отражается и в его произведениях, так оценивает работы русского мастера один из самых известных греческих художников Алекос Фасианос. - Он имеет одновременно мимолетные и поэтичные цели.

Штрих доминирует в его живописи, так он и создает свое произведение. Присутствуют объекты эротические и чувственные в окружении цветов и мыслей..."Наверно, я уже достаточно вас заинтриговала и вы захотите посетить выставку московского художника Харитонова, которая пройдет с 14 декабря по 11 января в картинной галерее ИРИС на улице Андонару 12, недалеко от отеля "Каравел" и метро "Эвангелизмос".

 

РЕЛИГИОЗНО-МИСТИЧЕСКАЯ ЖИВОПИСЬ

МИСТЕРИЯ ПРЕОБРАЖЕНИЯ И ПРОСТРАНСТВО СВЕТА

Всякий художник, чье творчество в той или иной степени является публичным свидетельством эсхатологического предчувствия, где мир горний и мир дольний присутствуют в пространстве одного холста, неизбежно предстает перед проблемой Традиции, которая для русского религиозного миросознания почти полностью исчерпывается иконой.

Однако если иконопись изображает объект молитвы - лик Божий, горний мир и прославленных святых, тех, кто уже победил "мир сей", то живопись отражает скорее атмосферу борьбы и преодоления, процесс, а не результат поиска Сакрального, вопрошание о Божественном, а не его лицезрение. Сила стремления отсюда Туда - торный путь поиска и испытаний - вот проблемы и темы религиозной живописи.

Не поддающаяся буквально-иллюстративному истолкованию образность полотен Валерия Харитонова имеет своим духовно-созвучным параллельным рядом и, наверное, путеводным ориентиром цепочку извлечений из священных текстов. Эта невидимая вербальная "озвученность" картин, видимо, помогает художнику в его сложном и рискованном в своей неканоничности опыте.

Живопись здесь подготавливает ночь Бессознательного и дневной свет Разума к ослепительному сиянию нездешнего рассвета, предвосхищает в красочных метафорах разлом застылой "повседневности" и косвенно учит "очевидству незримого", исподволь - подводит к воплощению наяву мистерии эсхатологического зрелища (когда, впрочем, зрителя как пассивного наблюдателя уже не будет) - к явлению Нового Неба и Новой Земли, к событиям, устрашающая и прекрасная суть которых воплощена в поэтике и образности Откровения Иоанна Богослова.

Поэтому на уровне собственно художественной формы в творчестве Харитонова верность традициям Живописи сочетается с их же преодолением изнутри, оспариванием всех "слишком человеческих" имманентных свойств и земнородных ценностей.

Так, при всем заметном унаследовании техники и пластического арсенала абстрактного экспрессионизма (и экспрессионистического типа живописи в целом), этот языковый арсенал здесь мобилизован в новых целях, переориентирован на "свое иное".

В работах Харитонова происходит радикальное переосмысление и даже порою подрыв матриц и парадигм закатной живописи Запада. В "полые формы" абстракционизма вселяется совсем иная, по сути сверхличная и сверхрациональная Неведомая Сила, восточно-христианская по своему воздействию и творящей мощи. Это ощутимо и по органическому замесу самой живописи, и по характеру основополагающих мистических интуиций, по результату в целом.

Солнечная мужская энергия восстания, энтузиазм воспарения ввысь и за пределы заменяют лунную, природно-зависимую жескую стихийность типичного экспрессионизма (хотя и в нем, особенно у немцев, последняя иногда преодолевалась через дионисийский мятеж письма). Порыв молитвы и вместе с тем титаническое дерзание, воинственность художественной Воли воплощены мастером в самой решимости к сокрушению всех препятствий на пути к трансцендентной свободе. "Абстракция" Валерия Харитонова повествует в эпически возвышенных интонациях о рубежах земного бытия, о пути человека к высшему предназначению, о стремлении к духовному Небу, в конечном итоге - ко Христу.

***

Харитонов пришел в живопись из театра, чтобы состояться мистически, а не эстетически и лицедейски. Театр с его ярмарочной образностью увлекал фантазийностью, празднично раскрепощал стихию плоти с ее полутонами чувств, вдохновлял формотворчество, расщеплял подсознание на его составляющие, чтобы затем сложить из них параллельный мир внешнего жеста и парадокса, сценическая дверь кужа была так же доступна, как проход в соседнюю комнату. В этом, но главное - в своей ориентации на мистерию, театр явился необходимым этапом становления метода художника, уникальной лабораторией пластических средств, наконец, той промыслительной возможностью прикосновения к новому пространственному измерению. Как сценограф Харитонов выступал преимущественно на первой драматической сцене России - в Малом театре, где осуществил несколько успешных постановок из классического репертуара. Театр воспитал в нем своеобразный "запас прочности", чувство независимости, крайне необходимое для свободного художника, лишь формально принадлежавшего к Союзу художников, но не примкнувшего и к группе нонконформистов. У Валерия Харитонова всегда был собственный путь "степного волка", со всеми достоинствами вольности, но и опасностями разрыва с художественной средой. Все более отчетливо проступавшая религиозная основа его, тогда еще "келейного", творчества заведомо исключала участие в официальном выставочном процессе. И лишь в середине 1980-х, после завершения серии работ на темы "Божественной Комедии" Данте (полностью представленной на персональной выставке в Италии), его произведения делаются доступны для широкого круга зрителей. Мировоззренческой закваской Харитонова следует считать феномен позднего творчества его матери - Лины Васильевны Порхуновой, художника по призванию и образованию, чья творческая воплощенность состоялась лишь в последние годы жизни, после сорока лет вынужденного молчания, под тяжестью все того же "красного колеса", сминавшего все аристократическое и духовно-личностное. Хранимые семьей картины Л.В. Пороховой ждут выставок, история жизни - монографии... Приход Харитонова в живопись в конце 70-х годов был определен библейским "дух дышит, где хочет", щедро явленным на примере неожиданно раскрывшегося дара его матери.

В живописи Харитонова эстетизм пластической культуры служит задачам своего рода мистического реализма. "Абстрактные" и "экспрессивные" приемы (на грани письма "informal") выражают не прихоти настроения, не смуту душевных вибраций, не эгоцентричную музыку субъективных переживаний, а реальность, преображенную вспышками апокалипсического зарева. Светоцветовое преображение материи обусловлено надприродной Божественной волей, а не капризом колористического вкуса. Мир вещественный уже зачастую утратил различимость узнаваемых форм, ибо затронут огнем той чаемой христианством "переплавки", которая, сохраняя духовную сущность прекрасного, очистит здешний космос от механического детерминизма, от статики обликов и обличий.

Угадываясь в тревожных пространствах картин-видений, стихийно-органический образ мира меж Небом и Землей, с его соотношениями почвенной энергии и небесной благодати, словно сошел с привычных орбит. Вещественные субстанции тварного естества, красочные соки и токи природного Универсума раскалены, - мы созерцаем их кипящими и полупрозрачными перед предстоящей "алхимической возгонкой" в высшее, "сверхнатуральное" качество, где само различие между духовным и природным, внешним и внутренним упразднится, исчезнет наряду с прочим разладом падшего мира. Нарастающие приметы "светопреставления" воспринимаются здесь не катастрофично-подавляюще, а празднично-феерично. Взрывы, всплески, столкновения "беспредметных" красочных вихрей и потоков изображают сонм живых сущностей природного и душевного миров, - мы видим борение или слияние разнородных внутрибытийных сил. Их разрозненность преходяща, их пестрый мир движется к заповедной грани превращения вещества в Дух и Свет.

Иносказательными намеками на такую супраматерию следующего века выглядят те цветовые, световые и фактурные находки харитоновских картин, которые лишь поверхностный взгляд примет за формальные, пресыщенно-живописные изыски. На самом деле внутреннее видение здесь очень далеко от двухмерной поверхности типичной "абстрактной картины".
Интригующе загадочна обратимость изобразительной проблематики Харитонова, радикальная смена предназначения тех или иных элементов языка живописи. И здесь, пожалуй, наиболее абстрактно-"умозрительным" (в высоком смысле слова) фактором оказываются, как ни парадоксально, фигуративные, изобразительные мотивы. Отслоившись от некогда несомой ими плоти, цветно-контурные или монохромно линеарные абрисы очерчивают эти "эфирные тела" душ и их же порою почти иконно-одухотворенные и столь же "бестелесно"-имматериальные лики. Сформированные каскадом твердых очертаний, они опрозрачнены просветом Неба, насквозь метафизичны. Пусть в них - в их линеарной "лепке" - дают о себе знать навыки классического рисования, а в их графических обводах резонируют и величавые ассисты икон, и извивы барокко; пусть в их истонченной пластике узнаются тяжеловесные конвульсии микеланджеловских мятущихся титанов, - все равно их плоть воочию избавлена, очищена от проклятия гравитации, от инерции земных законов, от вязкой протяженности здешних времен и пространств. Их "титаничность" примирена с Богом и пластически выражает служение Горнему миру.

Клубясь, словно облака фимиама, эти очертания Бессмертных возносятся вослед молитвенному Логосу в незримое Небо, в неизобразимую тайну Высшего Света. Для славянской души Космос духовен, будучи антропоморфен; это "Небо, имеющее форму человека", высшая телесность, жертвенно перевоплощенная в состав природного Космоса, наконец - это подобие земного человека тому Прообразу, что стоит в основе всех возможных миров. Человек - духовное существо, вместе с духами стихий, планет, светил, оно пленено вязкой протяженностью Пространства-Времени, замуровано в плотном мире обреченной Вселенной. Все это ждет своего освобождения в последней битве Духа с материей, где успех может быть дарован лишь вмешательством Божественной силы и, конечно, пробуждением покуда спящего рода избранных, способных Быть - "после потопа", способных к Бытию и Деянию даже за гранью жизни и смерти.

В рассматриваемом опыте профетического (по установке) искусства художник сохранил верность эллинскому принципу мимезиса (т.е. возвышенному подражанию природе или творческому изображению богоподобного человека), противопоставляя возвращение Образа любым диверсиям безродных иконоборцев, хотя и использует в своих целях "трофеи" абстракции. И мир Живописи, и сама Жизнь отражают у него отсветы Вечности лишь через призму чарующе-грозных видений и иногда - через озаренность природы, там, где силою Духа, и не без воли пробужденного человека, Природа силится преодолеть самое себя, вспоминая об утраченном небесном Прообразе, о шансе преображения, заложенном в толще вещества и уж тем более искрящемся в душе человеческой. Торный путь этой души: от жизни - ввысь, от Хаоса к Идеалу - световой Сверх-Идее и Форме форм - воплощает символика харитоновских картин.

Рассматривая "истоки метода" укрупненно, не мешает внимательнее отнестись к акцентируемым сквозным темам, которые являются у мастера каналами не только личного стилеобразования, но и смыслообразования, когда "формальные приемы" оказываются проводниками интуиций мистического, а нередко и метафизического свойства, то есть - проявлениями "Духовного в искусстве".

Итак, "осколки святых чудес" (Ф. Достоевский), начав давать свой смещенный, преломленный отсвет, порождают новый свет, на сей раз обретаемый на Востоке - нашем, русском Востоке.

В харитоновских полотнах часто узнаваемы реминисценции европейской живописи, в частности "иллюзионизма" и "люминизма". Уроки старых мастеров усвоены, но при этом вольно и самобытно переосмыслены, истолкованы в совершенно новом ключе. Тени и отсветы старинной живописи предстают здесь в неожиданном совмещении со столь же ощутимыми навыками искусства новейшего времени, от опыта начала столетия до абстрактного экспрессионизма. Такой метод, однако, не ведет к бескачественному всесмешению, а напротив, обостряет спор этих в равной мере задействованных сил, ведёт их к парадоксальной гармонии. У Харитонова даже "обычная" светотень по-новому дает ощутить свою магию, вновь напоминая о своем мистическом предназначении. Так же обстоит дело, когда сквозь условно-плоскостной слой вполне современной густофактурной живописи начинают просвечивать пространственные глубины, отсылающие к уже упомянутому иллюзионизму былой европейской живописи, где оптика мнимых далевых глубин вела к нездешним измерениям. Это своего рода способ отплытия в океан видений, где разверзлись небеса, где отличия между ближним и дальним, возможным и невозможным упраздняются в условных пределах искусства. Так воспринимается, например, способность светотени лепить объемы и формы, якобы усугубляя их плоскостную весомость, а на самом деле наоборот - превращая тела и фигуры в невесомые светоизваяния.

Впрочем, у Харитонова сами тела и тени порою красочно пламенеют, что снимает границу между классической тональной моделировкой и новым колоризмом, привнесенным в живопись на рубеже нашего столетия великими французами. Тут не забыта манящая аура иллюзорно-далевых пространств, перспективы которых могут уводить не только по исхоженным тропам конкретных ландшафтов, но и устремляться по ту сторону всех земных горизонтов в бескрайнюю "открытость простора", столь созвучную не только фаустианскому духу Европы, но и нашей русской душе, сохранившей кочевнический вкус к раздолью неохватных пространств, мятежный и одновременно взыскующий Духа порыв в Безмерное.

В харитоновской живописи задействовано и готическое синевато-зеленоватое самосвечение, уводящее от Земли в потустороннюю высь, хотя встречается и приближающая к земле (но отнюдь не приземляющая) мглистая светоносность золотисто-бурого "музейного" колорита. Не забыта художником и клубящаяся пластика барочных "сонмов", пребывающая в вечном борении между притяжением Бездны и Зовом Небес, и еще многое другое из старозападного арт-арсенала. Подобные мотивы сочетаются в живописи В. Харитонова с неоспоримыми отсылками к древнерусской иконописи и византийской мозаике, т.е. к традиции православного Востока, где исторически укоренена вера художника.

Все вышеперечисленные компоненты соучаствуют в порождении итогового сложно-целостного микрокосма картины. Органично и внутренне оправданно сплавляется многое, казалось бы, вовсе не совместимое. Причем парадоксальность Харитонова лишена всякого привкуса эклектики, ничто здесь не намекает на всеядную "цитатность" эпохи постмодерна.

Тематика произведений художника почти исключительно религиозна. Отмеченная выше дань Западу или, скорее дань, взимаемая ныне с Запада - вся эта канва воплощает в данной живописи преимущественно телесный и душевный уровни, интенсивная задействованность коих потребна на поприще секуляризованной, но при этом мистически ориентированной современной живописи. Собственно духовный уровень являют то и дело дающие о себе знать живые припоминания о золотом средневековье христианского Востока.

Взволнованная порывистость, импульсивность жестов, экстатичная устремленность за собственные пределы - вся эта развертывающаяся перед нами драматичная жизнь самой живописи с ее перепетиями и неустанным становлением во времени, направлена уже по ту сторону Истории - к неизменной Вечности.

Достоин внимания странный, но далеко не случайный эффект харитоновских картин, который несет в себе не только формально-стилистический, но и смысловой посыл. Впечатление от физической многослойности письма, сочетающего гладь лессировок с корявой сочностью и энергетикой густо-фактурных кладок, перерастает в ощущение слоистости Универсума. Уже на уровне исполнительской техники и авторского приема живописец осуществляет трансформацию вовлеченного им в свой "сплав" культур-материала. Приводя, казалось бы, несовместимое к убеждающему синтезу, он одновременно расслаивает, обособляет те изобразительные комплексы, которые почерпнуты им из арсенала музейных традиций, и порою решительно переиначивает всю привычную значимость тех или иных пластических мотивов и исполнительских приемов, развертывая их в совершенно непривычном ракурсе.

Мы уже отметили акцентированную ирреальность светотени и прочих иллюзионистических эффектов (их по-новому выявленную метафизичность). Но - у Харитонова и рисунок, казалось бы, ассоциируемый с реалистичной функцией изображения, становится абстрагирующе-имматериальным - или, скорее, дематериализирующим началом. Линия - контур - абрис, вовсе не теряя своей конкретной фигуративной изобразительности, неожиданно отслаиваются от своего объемно-живописного предметного наполнения, обретая автономию, паря в невесомости, действуя уже сами по себе по ту сторону форм, словно прозрачный, ажурно-имматериальный каркас "чистой Идеи". Эффект отслаивания контура или, точнее, процесс обособления изображающе-абстрактной линии как раз идет у Харитонова синхронно с нарастанием живописно-проявленных образов, причем это происходит в едином пространстве картины. Рождается необычное чувство погружения в неведомую форму существования, где невозможное возможно, где законы оптики и гравитации, а также прочие параметры нашего привычного физического земного мира преодолены, как не имеющие более никакой власти. Реальность видится словно по ту сторону ее пресуществления. Так, наощупь, гадательно предвосхищается то "пакибытие", когда "не все мы умрем, но все изменимся"...

Использованы материалы сайта http://www.metakultura.ru/

Система Orphus

Не пропусти другие интересные статьи, подпишись:

Поделиться ссылкой:

О том, как поделиться
Правила комментирования
Последнее изменениеСреда, 08 декабря 2010 16:45
Комментарии для сайта Cackle
Наверх

Мобильные приложения

 

Новостные ленты

Партнеры сайта

Новости по Email